2014/09/05 08:03:35


photo-71

Блуждая среди литературных порталов я наткнулась то ли на повесть, то ли на научный реферат, переплетенный попыткой автора исповедоваться. В этой попытке все было ненастоящее - персонажи, их пол, имена, действия. Не понятно было что в банальной истории любви мужчины и женщины произошло. Какое глубинное вековое табу автором было нарушено, что его душа, разум и тело содрогнулись и извергли сшибающий поток эмоций.

Привыкшая к бесконечному описанию солнца, неба, пуговиц и черточек на листве, к расслаблению мозга килограммами пустых страниц, я ощутила искренние редкие эмоции. Автор, вероятно, преодолевший персональный запрет, не смог преодолеть его перед обществом, поэтому структура и действие повести, как раздерганный на нитки платок, с дырами.

Но все же основные вехи - болезнь и смерть на одного, любовь и разлука на двоих, созвучность имен и это "я ждала тебя тысячу лет..." - напомнили мне историю, услышанную много лет назад от тюремного врача...

Саше было 45. Была она родом из небольшого украинского городка. Мужа никогда не было, а вот сын пятнадцати лет, больной детским церебральным параличом и старенькая мама - пенсионерка - были. Два года тому назад нашла она у себя в правой груди шарик. Да некогда... И не за кем... А шарик рос-рос и вырос в опухоль, которую даже отбойным молотком убить нельзя. Нужны деньги - жизнь купить. А где их взять - в Москве. А что продать - душу, больше нечего.

Приехала в Москву, землячки устроили полы мыть, белье стирать, на телефонные звонки отвечать, еду готовить в одной веселой большой квартире. Так Саша стала "мамкой" в борделе. Через шесть месяцев начались разборки между милицейскими за "крышу". Вот Сашу, как содержательницу притона, и закрыли. Хозяева грели ее хорошо, дали адвоката толкового. Вину она свою, как положено "признала полностью и раскаялась". Получила шесть месяцев, отбывала наказание в тюремной камере, в "осужденке", где содержались женщины после вынесения приговора до отправки на этап в зону. И жизнь вроде начала налаживаться. Хозяева платили денег в три раза больше, мать с сыном - в тепле, сытости, с лекарствами и приличным доктором. Шконарь - на "поляне", еда хорошая - из передач, работать не надо, бомжиха - за сигареты и чай - помоет, и постирает. Прогулки - каждый день, книги, люди интересные. В миру, на воле значит, и близко подойти к таким было нельзя.

Только холодно очень, холодно, жизнь - кап-кап. Носки и рубашки расползаются на нитки под руками, дыры-дыры... Нет жизни... Две пары носков, двое штанов, рубашка, свитера, одеяла, пуховый платок... Скрючившись, как эмбрион, холодно-холодно. Кап-кап... Местный лепила говорил: "Срок заключения очень маленький, комиссовать не успеем, если жива будешь, на свободу раньше выйдешь, чем комиссуем."

Сегодня Саше было особенно холодно после сна, в котором она попала в грязно-желтый, цвета поноса дом с облупившейся штукатуркой стен. Напротив нее сидел вертлявый зэк в черной робе, который протянул ей пухлую историю болезни, где было написано: больная - имени Саша не помнила, возраст - 45 полных лет, диагноз - плоско-клеточный рак правой молочной железы и какие-то странные значки. И вдруг жестяная раковина сорвалась со стены, и из дыры в стене начала течь вода. Саша чувствовала мучительное удушье, захлебывалась и проснулась от лязга открывающейся двери.

В камеру втолкнули девочку - зверька, на вид не больше восемнадцати лет, азиатской внешности, побритую наголо - видно вши - с огромным синяком под глазом, смертельно испуганную, в мальчишеской одежде. В камере все уже знали, кто она, и за что ее осудили. Час назад старшую вызывал опер и сказал, кого приведут.

Звали ее Зика, она была иранкой, паспорта у нее не было, выполняла черную работу в магазине, где в углу родила ребенка, которого там же и задушила. Пожилой судья пожалел ее, и дал ей десять лет, считая, что за это время она вырастет, окончит школу, получит специальность швеи. Короче, задержится в этом мире, а не сдохнет от СПИДа, обслуживая многочисленных земляков.

У женщин в тюрьме нет понятий и воровского закона, они - куры. И, как обычные куры, кудахтают и стараются в отсутствии петуха походить на последнего. Детоубийц в мужских камерах опускают, спят они у "параши", никто с ними не общается.

Зика спала на полу в углу туалета, баланду получала последней и там же в углу туалета ее ела. Выходить из угла она не пыталась, сидела на корточках и что-то все время бормотала, издавая шипящие звуки: "И- си-ха..."

И вот однажды, когда Саша уже почти замерзла, она почувствовала, как удивительное тепло окутало ее тело, подняло и начало плавно баюкать. Тепло подымалось от кончиков ног, заполняло низ живота, вызывая желание, шло вверх по позвоночнику, выливаясь через пальцы рук и ложась облаком блаженства, успокаивая и лаская бесконечной нежностью холодное измученное опухолью тело.

Это была Зика. Она стояла на коленях перед Сашей, держала ее руки, и губами вдыхала в нее жизнь. Никто не видел, как среди бела дня, Зика подошла к Сашиной кровати. Все остолбенели. Поцелуй был очень долгим. Саша открыла глаза и сказала: "Еще..." Они лежали обнявшись, у Саши текли слезы: "Я ждала тебя тысячу лет. Ты пришла спасти и проводить меня..."

На утреннюю проверку Саша не встала, вертушки нашли на кровати ее холодное тело, которое, пытаясь согреть, обнимала Зика. На следующий день Зику угнали на этап.

95 посетителей, 81 комментарий, 26 ссылок, за 24 часа